Blessed Mess вдохновляется героями петербургского андеграунда 90-х годов прошлого века — время было благодатное, очень щедрое на художников, музыкантов и тусовщиков в широком понимании этого слова. Георгий Гурьянов — величайший художник своего поколения, не боявшийся упрёков в излишней любви к образам советских моряков, и не только — но и, конечно, барабанщик группы «Кино» в начале своего творческого пути.
Сейчас «в гости» к Гурьянову на Литейный, где художник провёл 13 последних лет своей жизни, можно попасть — в феврале этого года там открылась «Музей-квартира Георгия Гурьянова». Интерьеры и артефакты квартиры в полной сохранности, вплоть до гардероба (кстати, великолепнейшего), — а Blessed Mess приводит избранные цитаты самого Георгия о группе «Кино» и о нём — сестры и самых близких друзей. И немножко агитирует: будете в Санкт-Петербурге — идите в музей.
Это был добрый, незлобивый и любознательный мальчишка, довольно домашний и совсем не хулиганистый. Не припомню даже случая каких-то его дворовых шалостей или плохих друзей.
Когда он учился ещё в начальных классах, при нашем ЖЭКе открылся художественный кружок. Простенький — комната в полуподвале с тремя столами, но Георгий ходил туда с удовольствием. Видимо, там был неплохой учитель.
Георгий начал учиться рисовать акварелью, а дома я и Наташа поправляли его первые рисунки — так, мол, надо рисовать… Было весело. Все у нас любили рисовать. Во-первых, папа великолепно рисовал, мама чертила, и у нас были книжки по рисованию.
Впереди у него будут годы бурной молодости, концерты, поклонники, смена образов, успех и слава, сотни друзей, ревущие стадионы и тишина собственных мастерских, будут пресса и ажиотаж коллекционеров, придут признание и совершенствование собственного стиля… Так всё и случилось.
Густав (имеется в виду Георгий Гурьянов, так он часто себя называл до 2000-х годов) самый главный сумасшедший, но является законодателем мод и авангардистским идеологом. Мы находимся с ним всё время в некотором конфликте, потому что он считает, что всё это уже немножко немодно.
Первый альбом «45» звучал, как я уже говорил, в жанре клуба самодеятельной песни. Потом я встретил Виктора Цоя в метро. Подошёл к нему со своими предложениями, пожеланиями сделать группу, играть. Он меня выслушал молча. И потом позвонил мне через несколько дней. И мы уже серьёзно стали работать. Тогда я познакомился с Каспаряном, которого нашёл Цой. Он великолепный музыкант: замечательно играет на гитаре, на пианино может сыграть, компьютер запрограммировать. Всё что угодно может.
Принцип жизни художников поп-арта: если не существует художественной среды, надо создать её вокруг себя, игнорируя ту хрень, что предлагается. Нет музыки — напишем музыку, будем танцевать. Нет картин — нарисуем картины. Это же понятные вещи, простые: всё в наших руках, мы — самые талантливые, самые умные, самые красивые. И там, где мы есть, — там всё и происходит. Это ощущение было у меня с самого начала.
Я узнала, что Георгий был художником и барабанщиком группы «Кино». Он следил за «контролем качества» всей компании, чтобы окружающие его люди разбирались в моде, и был своего рода арбитром вкуса. Он очень любил музыку и красоту, и у него были стандарты, которые часто были выше всех остальных.
Когда мы ближе познакомились, я поняла, что он был очень категоричным человеком. Своим острым языком он мог обижать людей, но также мог их вдохновлять и провоцировать на творческие подвиги, так как сам знал, что может всем показать, как нужно правильно что-то делать.
Накануне открытия французский журналист пришёл взять у него интервью. В какой-то момент задал резкий вопрос — не отсылает ли культ тела в его работах к немецкой эстетике 30–40-х годов. Георгий немного замешкался. И я, не думая, вмешалась:
— Для Георгия тело — это храм души. Вы же, когда идёте молиться, не выбираете убогий сарай, а идёте в красивый собор. Так и он — считает, что храм души должен быть прекрасным.
Это сняло напряжение. Интервью получилось глубоким и искренним.
Мы с Георгием договорились встретиться у метро — на «Елизаровской». Забавно, но позже Георгий отрицал, будто вообще ко мне приезжал. У него было так: сегодня спорит и доказывает, завтра пересказывает мои же слова как свои.
И вот под Новый год случилась история: в газете «Сусанин» потом вышла целая статья. Это был Новый год, и почему-то все пришли к Георгию, хотя он никого не звал. Хлобыстин, Катя, Марина Алби, Лёша Хасс, Денис Егельский, клубные друзья — человек двадцать. Они просто сами пришли к нему встречать Новый год, это стало вечеринкой года.
В окружении барочных зеркал, среди денди и самых модных людей Петербурга, у Георгия случился тот самый легендарный Новый год. Это была элита элит, настоящий top of the top: фешн, арт, клубные персонажи. И всё это в его салоне, который тогда стал самым модным в городе. После той ночи все захотели «попасть к Георгию». Ни у Беллы Матвеевой, ни у писателей, ни у богемных знаменитостей — нигде не было такого места. Только у него.
Его страсть к совершенству была настолько сильной, что он мог поздно вечером позвонить мне и, извиняясь, попросить срочно прийти к нему на помощь — сделать фотографии его торса для картины с кентаврами, потому что все сделанные ранее фотографии никуда не годятся. Уже под самое утро, фотографируя Георгия в тысяча первый раз, я понимала, что у меня уже нет сил, а съёмка может продолжаться бесконечно, и надо усилием воли всё остановить.
Из-за болезни Георгий чувствовал себя всё хуже и хуже. В первых числах июня 2013 года он позвонил и попросил прийти в больницу, ему было очень плохо. Я сварила куриный суп и отправилась навестить друга.
Персональная палата, окно открыто, внизу парк. Под окном палаты старый тополь пылит. Пух залетает в палату, и это очень раздражает Георгия. Он жалуется, что эти дурацкие тополя завезли после блокады американцы, что ими засадили весь город и теперь все страдают аллергией от них и что это настоящее оружие против мирных граждан. Что если бы у него была бензопила, то он бы спилил собственноручно все эти тополя и посадил на их место прекрасные липы и дубы.
Потом неожиданно протянул мне раскрытый журнал с изображением машины «Феррари» красного цвета и сказал, что он обязательно такую купит, как только поправится. После чего замолчал. Немного помолчав, грустно посмотрел на меня, сел на кровати, задрал верх от пижамы, спустил брюки и, оставаясь в нижнем белье, показал мне ноги и живот. Они сильно раздулись, и я чуть не заплакала.
— Смотрите, Ольга, я превращаюсь в шарик и, наверное, скоро улечу на небо.
В его словах не было отчаяния, грусти — только констатация факта, сказал как будто даже несколько отстранённо и холодно. Мне стало страшно.
Георгий умер 20 июля 2013 года. Его хоронили в день Военно-Морского Флота. Везли к месту захоронения по набережной Невы, вдоль которой в парадном марше стояли корабли и подводные лодки. На их палубах, словно сошедшие с его картин, выстроились моряки в парадной форме и отдавали честь. Эти похороны при полном параде были итогом, прекрасным завершением его земной жизни. Жизни настоящего Героя.
Я очень волновалась, так как была большой поклонницей группы «Кино», а Тимур Новиков меня предупредил, что характер у Георгия сложный и, если ему что-то не понравится, он может просто выгнать. Поэтому, говорил он, надо вести себя очень аккуратно. Когда мы пришли, Георгий был весьма напряжён. Говорили в основном о музыке.
Я упомянула своих любимых Дэвида Боуи и группу Talking Heads, на что он презрительно бросил: «Бардовская песня». Я подумала: «Боже мой, я зря вообще болтаю», — и решила помалкивать.
Позже Георгий признался, что и Дэвида Боуи, и Talking Heads он любил, но просто хотел немного попугать меня при первой встрече. Нас роднили эстетические вкусы. Ему нравилась моя манера общения, потому что он терпеть не мог хамства. Часто галеристы бывают напористыми, деловыми, а ему по душе были моя дипломатичность и то, что я открыла галерею как меценат и коллекционер.
За десять лет работы с галереей Гурьянов стал одним из самых дорогих российских художников. Но денег ему всё равно не хватало — он любил роскошь, нуждался в лечении, жил на широкую ногу, когда удавалось что-то продать. «Как хочется перейти порог бедности», — сказал он однажды, открывая бутылку шикарного Château Margaux Premier Grand Cru Classé в своей мастерской на Литейном, в день своего рождения 27 февраля.
Через какое-то время после нашей встречи, однажды утром, я заехала на подземную парковку универмага «Стокманн», и раздался звонок. Это была Олеся Туркина. Она тихо сказала: «Георгий покинул нас». Я знала, что это может произойти, и ожидала это сообщение, но всё равно это было для меня ударом.
В этот момент я услышала фразу: «Какой же удачный у Вас был “бизнес-проект” — Гурьянов! А теперь вот его не стало…» Рядом стояла одна малоприятная дама, позиционировавшая себя галеристом. Она была уже в курсе событий и, видимо, хотела показать свою осведомлённость. Мне хотелось ответить ей всей мощью великого и выразительного русского языка, но я лишь молча заплакала и именно тогда окончательно поняла, что поступила правильно, когда ушла из большой галерейной истории.
Прощаясь с Георгием, мы с Сергеем Сергеевым принесли белые розы от имени галереи D137 — по числу лет, что он прожил. Когда все возложили цветы и в тишине почтили его память, вдруг прилетел большой голубь и сел прямо на портрет Георгия. Это было поразительно, трепетно и символично.
В тот год ушли Георгий Гурьянов и Владислав Мамышев-Монро — яркие личности, художники, светившие особым светом. Стало тускло на художественной сцене…