«Я мог бы заниматься дизайном одежды, но у меня другое творческое кредо. Я строю дворцы» Без ателье «Строгий юноша» и работ модельера Константина Гончарова — одного из принцев и «Оскар Уальдов» ленинградского андерграунда 90-х, ушедшего в 29 лет, сложно вообще представить моду конца прошлого века, хоть знают о нём лишь немногие. Уникальный художник, одежда от которого находится в основном в Эрмитаже и частных коллекциях — экземпляр штучный, и так было всегда. Константин всегда был, по признанию Алексея Соколова, сооснователя ателье «Строгий юноша», таким, «что все в обморок падали». Познакомились они, несмотря на то, что учились в одной школе, случайно — тогда уже Гончаров был звездой, одевал Агузарову, Цоя, Гурьянова, и был вхож в компанию Тимура Новикова. Именно после появления в их обществе Константина Гончарова, у Новикова в словесном обиходе появилось слово «красота». Потом у Гончарова с Соколовым появилось, благодаря подруге, так и появилась ателье-галерея «Строгий юноша» на Австрийской площади.
«Строгий юноша» — выражение неслучайное, тогда вся компания, особенно Гурьянов с Гончаровым, были под впечатлением от фильма «Строгий юноша» Абраама Роома 1935 года. Соцреалистическая довоенная утопия, а вместе с этим эстетический эксперимент, мало известный широкой публике. Образы оттуда — как попытка найти чистую красоту, это потом и отразится в манифесте Гурьянова и Новикова «Сила красоты» 1996 года.
О деньгах ателье не думало — как и практически никто тогда. Гончаров очень быстро шил — садился, рисовал, за сутки могло быть платье готово. Если заказчик просил сделать изменения — делал заново, и это были вещи музейного уровня, полные внутренних деталей, которые должны быть видны только владельцу. Это и был настоящий, классический кутюр. Единственная проблема — ткани. Их ждали из загранпоездок, когда в тканях «выкинут»индийские платки и узбекские шелка. Уже тогда в «Строгом юноше» одевался только узкий круг друзей и друзей друзей. Но кто были эти друзья! Художники, историки, аристократки, которые тогда прибывали в Петербург и сразу оказывались в сквотах, мастерских и ателье. А еще звезды того времени — художники Пьер и Жиль, ювелир Эндрю Логан, певица Джоанна Стингрей. Людей с улицы не было, а бандитов и их девушек, Гончаров и Соколов счастливо отсеивали. Соколов потом вспоминал про клиенток ателье:
«Видеть свои наряды, допустим, на Ирене Куксенайте было счастьем и адекватным воплощением его мечты. Летом 1994 года принцесса Франческа фон Тиссен из дома Габсбургов с испанской подругой-аристократкой Пилар и Ирена, которая с ними дружила, праздновали в Петербурге совместно день рождения. Они заказали у нас платья Шамаханской и русских цариц для бала «Русские сказки», арендовали Мраморный дворец, все было очень нарядно — даже угощения подавались на серебре. Прилетел частный самолет с гостями, среди них были тридцать шесть принцев и принцесс королевских дворов Европы. Сначала было невероятно красиво, а потом, как обычно было везде, где появлялся Сергей Бугаев Африка, начался хаотичный секс на подоконниках.»
Екатерина Андреева, историк и член Новой академии изящных искусств, рассказывала про прошлое Константина Гончарова вещи очень занимательные:
«Как-то он сделал два платья «Балет» из грубой коричневой шерсти. Из такой шили школьную форму для девочек, и ткань эта вызывала у меня ненависть и ассоциировалась с тюрьмой. В одном платье были вставки из нарциссов под тонкой прозрачной сеткой, а в другое Костя вшил старинные фотографии танцовщиков из коллекции Тимура. Он преобразил эту ткань, очистил ее, как будто живой водой из сказки. Костя рассказал мне, что после Ленинградского техникума легкой промышленности попал на работу в ателье мужской одежды. Вдовы заказывали пиджаки для покойников, других посетителей не было. Одна клиентка попросила сделать внутренний карман для очков.Это его восхитило: она хотела, чтобы отделение для футляра было в том самом пиджаке, в котором ее покойного мужа отправляли в крематорий! Муж носил очки, и эту особенность его образа как сакральную она была готова сохранять прежде всего только для себя. Если это прочувствовать, то становится понятно, что жизнь и вправду богаче воображения и что любовь в том числе есть забота об образе. В 1993 году Костя отвернул край юбки, которую мне сшил, и сказал: «Это марка модного дома “Строгий юноша”». На изнанке на черной плашке была вышита серебряная ель с расходящимися лучами солнца. Костя не был похож ни на кого из тогдашних модельеров. А на то, что делал он, все смотрели очень внимательно. Не случайно, несмотря на молодость, ему присудили премию «Мастер». Влияние его стиля заметно спустя годы. Например, Парфенова соединила тяжелые бархатные лифы с легкими газовыми юбками —парадоксальное сочетание, взятое из опыта ателье «Строгий юноша». Костя всегда шил наоборот, будучи радикальным эстетом. Он владел образом на уровне природной свободы формотворчества. Его костюмы равны великим произведениям искусства.»
Но настоящую славу, уже в арт-кругах, ему принесли фантастические и по сегодняшним меркам, и совершенно новаторские тогда, костюмы к проекту «Passiones Lusi» и к неоклассическому балету «Леда и Лебедь»:
«История проекта Passiones Luci — выставки работ по мотивам романа античного писателя Апулея «Золотой осел» и выпуска книги-каталога — началась с того, что художники Денис Егельский и Андрей Медведев захотели сделать иллюстрации к роману. К этому произведению, которое во время Гражданской войны перевел на русский язык поэт Михаил Кузмин, не существовало картинок. Приключения заколдованного юноши, превращенного в осла, а потом расколдованного и ставшего жрецом богини Изиды, не на шутку их взволновали. Потом энтузиазм их угас, а Костя, которому я в холодный и дождливый осенний день принесла читать академическое издание романа, загорелся идеей одеть персонажей. В это самое время Центр Джорджа Сороса объявил конкурс на проект ежегодной выставки. Заявка Passiones Luci была лучшей. Костя получил по гранту деньги только на ткани и шил бесплатно. За три месяца они с Алексеем Соколовым выполнили двадцать восемь костюмов. Например, свадебное платье Хариты они украсили ракушками и камнями, а маски вырезали из плотного фетра. Сложные головные уборы поддерживались картонными конструкциями — все сочинялось из подручных материалов. Результат ошеломлял. Когда мы с Лешей передавали три костюма из «Золотого осла» в Эрмитаж, хранительница открыла шкаф с платьями модельера Чарльза Ворта, которых там достаточно, ведь его страстной поклонницей была императрица Мария Федоровна, и заметила: «Смотрите, это тот же почерк!». Мой отец, специалист по истории Древней Греции и Рима, даже написал об этих костюмах статью. То, как эллинистическая эпоха вдруг восстала в полный рост на чердаке доходного дома на канале Грибоедова, его совершенно потрясло.»
«Неоклассический балет «Леда и лебедь» на музыку Густава Малера замыслил хореограф Сергей Вихарев, когда захотел попробовать себя в направлении модерна. Мне он предложил ввести в балет произведение. Сделать не декорации, но картины-персонажи, которые тоже участвовали бы в представлении. Костюмы, по моей рекомендации, он заказал у Кости Гончарова. Тот, как обычно, изготовил их с невероятной тщательностью, воплощая пластические идеи Сергея в жизнь. Их особенность — это любование каждой деталью, бусинкой, строчкой. Все на своем месте, абсолютно продумано, идеально сшито. Такие нюансы, которые придумывал или домысливал Костя, не мог бы сделать никто. Он настолько вкладывал душу в каждую вещь, выходившую из-под его рук, что она становилась произведением искусства. И костюмы «Леды и лебедя» стали украшением, драгоценностью балета. Премьера состоялась в Эрмитажном театре в 1995 году в рамках международного фестиваля искусств «Петербургские сезоны». Затем балет отправился на гастроли в Японию, где был с восторгом принят публикой.»
Константин Гончаров умер от воспаления легких, в мае 1998 года. А через лето в Петербург приедет стилистка Изабелла Блоу, первооткрывательница Маккуина и Трейси — и кто же знал, что бы случилось, если Гончаров был жив? Какая судьба ждала этого «Строгого юношу»…